Детали настроения городского циника

Шестилетняя Света старательно выводит на мокром листе бумаге огрызком карандаша "Пожалусто идитефтус торону" и корявую стрелочку, указывающую на покосившуюся от времени бседку - спасение для промокших насквозь глупых взрослых. Я вчитываюсь в каждое слово и вижу в этой фразе изречение на латинском, которое может помочь мне сейчас найти истину. Но шестилетняя Света берет свой ледяной ручкой мою, разгоняя рой насекомых-мыслей, и ведет за собой туда, куда указывает ее нелепая табличка.

Все по-мальчишески банально: встречать рассвет на крыше с пивом, сигаретами и писать слезливые сообщения лучшему другу; разница в том, что друг в четырех часовых поясах от тебя, ты уже не мальчишка, а вокруг горы.

Ходили С Человеком Овцой на болото. Большей частью молчали, много курили, а если и заходил о чем разговор, то непременно цитатами из "Сталкера", да простят меня любящие Андрея Арсеньевича; я бездумно целю видоискателем, наверное, из-за дефицита приятных воспоминаний, эдакие искусственные эмоции; пока я орал горлом в небо "Прости!" он сидел рядом и думал о чем-то в сторону, как будто и нет меня вовсе.

Пока ожидание отпуска, сравнимое по ощущениям разве что с ожиданием Нового Года, затягивает до тошноты узел галстука на шее, картины происходящего, в музыкальном сопровождении и со спецэффектами, кажется, возникают сами собой: как будто бы невидимый режиссер из хаоса встреч, знакомств, бесчисленных кафе, бессмысленных прогулок и безыдейных разговоров создает уникальную гармоничную мелодию.

Гуляли; теперь плачу на балконе, докуривая последнюю и цитируя бесконечный твиттер в общем и незнакомую мне волшебную волшебницу из Оренбурга в частности для лета: "Люди могут пить вместе, жить под одной крышей, заниматься любовью, но только совместные занятия идиотизмом указывают на духовную близость". Я, бывший бордер, ныне читающий лекции на заумные темы, но помнящий, как делается Backside 180 Indy Grab, который можно видеть на первой минуте, снова засыпаю один в пустой квартире, кутаясь в холодную, чуть влажную простыню, сейчас и навсегда.

- И что мне теперь делать, папа?
- Ну, я думаю, надо просто продолжать сходить с ума.

Я выбегаю на пыльную улицу Города и иду под землю, чтобы через час оказаться там, где периодически мне выдают конверт с цветными бумажками, на которых написаны цифры. Единица, ноль, ноль, ноль, единица, еще пара нолей. Ужасно, но все мы живем ради цветных бумажек с цифрами. Я сажусь в машину и еще час стою в пробке, чтобы сказать всего два слова на другом конце Метрополиса. Всего два слова: "Первое слово. Пауза. Второе слово". Может эти два слова изменят кому-то жизнь. И опять же, несколько цветных бумажек.

Thomas Edward sad: "We're not trying to be difficult… We're actually trying to communicate but somewhere along the line, we just seemed to piss off a lot of people… What we're doing isn't that radical."

12-6. 04 вышел на улицу и несмотря на то что клубок шерсти в глотке мешал дышать а ниточки сомнений опутавшие его не давали двигаться решил что все-таки будет жить и на завтра запланировал сдвинуться с места пусть даже на миллиметр но с помощью чужой мысли о вонючей пепельнице и испражнениях души он сможет-таки найти свою мечту где-то в водосточных трубах огромного города куда стекаются детские страшные сны и окурки былых времен когда он выходил на улицу и не мешало дышать комком в горле шерстяная боль от того что так и не случилось ему повидаться с бурым медведем из сказки про лунную ночь с водкой за пазухой ну и что пусть я теперь даже немного не в себе все-равно все ровно.

Хотя с другой стороны, в нынешних погодных и, даже скорее, ментальных условиях, когда на улице рядом дутая пуховая куртка и майка на бретельках, простуда - это не так уж плохо: целыми днями я валяюсь на диване в клетчатой фланелевой рубашке поверх горчичного пластыря, пью горячее молоко с водкой (а это почти что "Белый русский"), уничтожаю время посредством любимого Dyson и скупаю самые нелепые майки в он-лайн магазинах всего мира.

Я представляю себе как мы теперь сидим, каждый на своей кухне, курим, запивая горечь обиды уксусом слез и некрепкого чая, смотрим в окно и думаем одинаковое. Плакать в подушку или, - мой вариант, - сто тридцать на красный и кашлем в открытое окно.

Я не фотограф, и я в принципе даже против: нравится запоминать вещи такими, какими их увидели мои глаза; но если, - комом в горле, - хочется поделиться увиденным, я непременно фотографирую.

Листая потрепанный путеводитель по Австрии, который оказался одним из тысячи непонятного происхождения и надобности вещей на полках кабинета, я узнаю, что был в самом красивом городе Европы.

Я вернулся и сделал для себя некоторое количество удивительных открытий:

Открытие первое: сломался сканер.
Открытие второе: в Москве жить страшно. Это ничем не объясняется, просто в странах «загнивающего капитализма» можно не закрывать машину на парковке, оставлять ноутбук на барной стойке и не смотреть по сторонам, переходя дорогу. В русской же стольной по дороге из аэропорта домой мне встретилось 4 аварии, а в подземном переходе на преображенке один пешеход с пивом ударил другого пешехода с пивом, и тот упал без сознания. Из всего этого следует
Открытие третье: отсюда надо валить. И, наконец-то
Открытие четвертое: починить сканер не так уж и сложно.

У меня надрыв связок левого голеностопа и веснушки; помимо этих новостей, еще, оказывается австрийский Зальцбург совсем не Зальцбург, а какой-нибудь Моцарттаун или Амадейвилладж: лик гения от музыки немым укором взирает на тебя из-за каждого поворота. Моцарт в бронзе, Моцарт из мрамора, шоколадный Моцарт, и, само собой, в каждом кафе "Песни Моцарта" в исполнении Элизабет Шварцкопф. Для самих зальбургцев великий Вольфганг уже совсем не народное достояние и всемирно-известный композитор, а популярная фамилия-бренд, что-то вроде Tom Ford или Simachev.

Еда и сон, константно; эти две до пошлости физиологичных потребности занимают первые места по значимости в списке желаний на высоте 2000 метров над уровнем моря. Организм сам расставляет приоритеты, к счастью, они полностью нивелируются тем, что ты видишь из окна в семь часов утра.

С двойным посередине, тремя в строю, будто очередью, тарахтящими, и парой нелепых, будто заблудившихся среди гигантов, - слово «странно» странное само по себе.

Вся Австрия, кажется, по численности – как микро-район в Царицыно: на улицах мало людей,зато много снега – он везде! Возможно, потому что маленький город Обертауерн – это сердце Альп, а возможно из-за мирового финансового кризиса; последнее время именно он является объяснением многих непонятных вещей. Собственно, в маленькой туристическом Обертрауерне, где все местные жители, которых, наверное, человек десять, являются хозяевами многочисленных отелей, кроме снега и возможности пить воду из-под крана, не опасаясь за свое пищеварение, ничего особенно удивительного нет. Нет даже Макдональдса, зато на каждом шагу кондитерские с советским интерьером, жесткими салфетками в одноразовых стаканчиках и немыслимой вкусноты и свежести пончиками.

- Что тебе привезти?
- Привези мне счастье!
- Эм, думаю, в Альпах его не сыскать. Поищи в переходе на тверской.

Голубоглазая задорная Лиза своим веснушчатым голосом вновь и вновь удивляет: впервые чуть ли не насильственным приглашением на замечательных Kira Kira, а в этот раз знакомством с талантливым пианистом, чей проект провалился, от чего он решил так, для забавы, создать заранее провальный проект - и вновь провал! - General Elektriks стали очень популярными, и не с проста. Весной вообще как-то особенно хочется удивляться всему, а она уже очень рядом. Пакую вещи.

Тем временем, весна - время, когда нельзя слушать Йорка, читать Керуака, смотреть Фассбиндера и стоять в пробках, - несмотря на стабильный минус за окном, я уверенно расставляю вертикальные отрезки: меняю жизненные минусы на плюсы; кеды в снег, и черт с ним, вы знаете, у меня до сих пор осенние листья в багажнике.

Меня всегда радовали и умиляли разного рода пробники в безыдейных глянцевых журналах: в них есть что-то детское и наивное, как мамина губная помада, когда тебе пять, и ты еще не знаешь, что это губная помада и на что она способна. Тем временем, в условиях мирового финансового кризиса, который, по-моему, отнюдь не финансовый, но об этом вовсе не стоит, я, в ожидании весны, которую, особенно в конце зимы, кажется, уже никогда не дождешься, покупаю куртку на распродаже в универсальном за, без малого, месячную зарплату, которая стоила четыре месячные, а последнюю сотню трачу не на соль и картофель – сую дрожащей рукой бабуле в норковой шапке немыслимого размера в обмен на бессменный туалетный Esquire, в котором, на этот раз, задница Тильды, которая не возбуждает, соски Пэрис, которые не возбуждают и рассказ Аллена, который возбуждает что-то совсем несусветное, и, помимо вышеназванного, отличная Ирина, которая сказала: «Женщина очень терпелива. До тех пор, пока вы ей нужны». На этой патетической ноте хочется поздравить вас с Днем Всех Несчастных.

Мне видится, будто ОРВИ, инфлуенция или, без затей, простуда это современная альтернатива модной хандре позапрошлого столетия, а Колдрекс – новый опиум: пьешь его мелкими глотками, завернутый в перина, пледы и шарфы, и становится легче и будто бы начинаешь постигать и смысл жизни, и первопричину бытия, не хуже как те самые твои прототипы из семидесятых в тесной норе лондонского в Ист-Энда.

Убеждаюсь в бесспорности и единственности старого: старый плёночный лучше нового цифрового, старый потертый лучше нового глянцевого и, наконец, классическое, старый лучше новых и даже двух. Но, не смотря на столь безоговорочную любовь архаизмам и антиквариату, я открыт новому и даже ученый и исследователь, так, занимался селекцией приборов для письма в целой Республике, израсходовав на эту увесистую деятельность час с излишним, явил среди тьма тём автоматическое перо, получившее Оскар в номинации «лучшая шариковая ручка». Помимо сего путем несметных счислений вывел «Закон общения двух влюбленных индивидуумов» и тут же представил его в виде схематической формулы, коя интуитивно понятна и не требует дополнительных разъяснений или подтверждений, потому зовется отныне «Аксиома общения». Пойдем на танцпол?

Ходили в политехнический слушать лекцию "Холистическая психология". В зале под электрическим солнцем завернувшиеся в куртки молоденькие студентки в неизменных Угги как некий социальный символ, нафталиновые дамы преклонных лет с засаленными причёсками немыслимых форм с причудливыми заколками и среднего возраста небритые мужчины сильно инженерного вида. До начала лекции крепенький старикашка лет 75 в кепке Honda и жилетке ковбойского толка поверх довоенного пиджака в синюю полоску из Мосторга, представившись Юрием Филипповичем, предлагает билеты на "Иоланту" в Большой по сто рублей; билеты в пустом боксе из-под видеокассеты, на каждом написано "Неудобное место". От Юрия Филипыча пахнет сладким парфюмированным маслом, он диктует свой домашний номер телефона на случай "особой надобности билетиков", велит звонить только после одиннадцати вечера, так как раньше он весь в делах. Помятый профессор в спортивном пуховике правильно читает про Селье и бихевиаризм Уотсона голосом Левитана; после лекции серьезная мадам в роговых очках, белой шляпке с пером и в желтых колготках меняет под "Enigma" слайды на старом диаскопе, на слайдах виды заснеженного Копенгагена. Профессор называет это "медитативной релаксацией". В туалете на удивление свежо и новые унитазы.

Ночь теснее, но я все не успеваю за собой; черными чернилами по желтоватой бумаге – список все больше, а галочек дефицит и от того хандра, хоть настроение ладное, случайные наблюдатели и зрители в первых рядах, утверждают, будто у меня депрессия, - я склонен им верить, не замечаю, быть может, от того, что привык, - избавляюсь как умею.

Выдрав обмороженными пальцами из лап праздности и безделья, в коей, впрочем, тоже порядком знаков «плюс», от того так трудно бороться, ежедневную разминку для полушарий в весенней, будто бы, эйфории, несмотря на выдох паром, ходить и улыбаться как студенты картинкам под музыку, которая миллионными разрядами по проводам-артериям прямо к нейронам с аккомпанементом трамвайных колес или там скрипа какого, а потом пованивать сигареткой и думать: «Как же хорошо, пиздец».

В сухом остатке ничего, кроме критического дефицита интимного пространства, сотни невнятных фотографий, тысячи смутных мыслей и какой-то неестественной, почти что отцовской любви к крекерам. Но я даже не огорчаюсь: жизненный опыт и какое-то типичное, нормальное рядовое самолюбие, которое в моем сознании-словаре зовется «привычкой», рассказывает, что вот уже через несколько прозаических стандартизированных дней майонез в кофейной чашечке и две подушки вместо одной станет вновь привычнее, как бы горько от этого не было, чем странное и удивительное теперь; я дома в гостях и в гостях – не дома.

В дни зимних каникул у среднестатистического школьника моего тогдашнего возраста было принято болеть ангиной либо всячески этого добиваться. Мое настоящее состояние - вполне альтернатива купанию в мокром снегу и собачьей моче: спокойствие и умиротворение, близкое к коме. В пустой бутылке старины Джека в размышлениях об актуальном и есть то, что называется "сейчас".

Дождь лучше, чем снег, гостиницы лучше, чем квартиры, старый пленочный лучше нового цифрового и одиночество (в практическом понимании единения) лучше всего. Нелепые выводы декабря. В этот раз на одну тысячу сорок минут меньше до следующего нового.

Обворожительная блондинка Зима уже манит пальцем, но мне лично больше по вкусу рыжеволосая стерва Осень, и теперь понятно: даже время неподвластно законам, ведь и оно замедляет ход перед красивой женщиной; но уже скоро - в багажнике засушенные листья из пиджачно-свитерного прошлого ждут белого счастья, оранжевое тоже готово (это будет что-то вроде пододеяльника), приглашения разосланы, - прощание, в День Рождения Человека Овцы.

И все же The Radio Dept. умницы, возвращались на сцену трижды, брюзжа «This happens only in Moscow», хоть звук был и не очень, зато их клавишник похож на лифтера из северного Бутово: усатый, в мятой клетчатой рубашке на размер больше, пьет пиво из горла и курит крепкие; приврал жене, будто кто-то рожает в застрявшем, а сам с друзьями отыграть по-старинке. Коллега по работе с неоднозначным именем Сельд, ухмыляясь, замечает, что в моей голове сплошная чушь, а я, закидывая правую бровь, с твердостью парирую: «Некоторые меня за это любят». Сегодня напиваюсь.

Вика попросила сфотографировать пельмени; я в галстуке заперт в себе, – пустой трехкомнатной квартире, - мне страшно выходить даже на балкон. Сочетание съемной челюсти и старого пленочного Кодака совершенно, никто не переубедит меня в этом, как и в том, что один из психогенных факторов, влияющих на эмоциональное состояние человека, находящегося в условиях изоляции от других людей привлекателен только при его тотальном отсутствии. Я с закрытыми глазами вожу кисточкой по газете с объявлениями о любви за деньги. Это моя новая жизненная позиция.

Я придумал еще один плюс: если зимней ночью стоять под дождем, изображая сильную кручину, никто ничего даже не заподозрит, разве что случайный прохожий не попробует пресного с щеки – это вовсе не слезы. Я ностальгирую по картону, мечтаю о гладкокрашеном в темные тона с практичными скругленными углами, удобной эластичной застёжкой и универсальным внутренним карманом, без конца спускаю затвор на невнятное и утопаю в полипропиленовом и пластмассовом под заунывное соло для кашля и гитары старины Янга. Так бесцельно проходят мои предновогодние сутки. У меня уже подготовлены подарки.

На Старосадском переулке во дворе напротив подвала с милиционерами, в котором я, волею судеб, раз пять к ряду, наконец-то, памятник любимому Мандельштаму, правда, абсолютно безобразный, зато красиво вокруг. В календаре свежее – предзима – хочу так: в кедах и нелепой майке под тренчем в дожде курить одну за другой на детской площадке, пока ты спишь в доме напротив, еще хотя бы сто шестьдесят четыре, как раз до весны.

Декабрь, противоположно прежнему, столбик на «плюс» - новое время года, тем не менее, город, - по привычке, - свитер в горло и шуба, а в субботу кутаться в плед; наверное, именно поэтому, несмотря на бесплатный вход и вкуснейшие видеодесерты из Цюриха на Фестивале короткометражных фильмов совсем мало города, того самого, что по привычке, боится. Зато не мы: скользить, вычеканивать ритм смеха, так, что дарят взглядами скуки и ненависти посетители и грозятся оставить голодными охранники, и ужинать суши из очищенного, тщательно размельчённого порошка глины с добавлением воска, церезина, животного сала, вазелина и веществ, препятствующих высыханию, путая с настоящими.

Привет, Рене, 23 ноября я тешил свое самолюбие, доказывая себе же свою неизменную правоту, в результате чего поставил крестик в графе "4" из пяти возможных, за что теперь прошу у тебя прощения. В качестве наказания я назначил себе трёхдневное непрерывное прослушивание Trentemoller. Передавай привет брату и Тобиасу.