Детали настроения городского циника

Неделя жизни, после того, как потерял любимого человека похожа на кому, status soporosus – паралич сознания: ты либо беспробудно спишь, не различая времени суток и дней недели, либо беспросветно пьешь, не дифференцируя места и лица вокруг; это инстинкт самовыживания, защитная реакция – голова отключается, чтобы тело привыкло.

Через неделю включается мозг, и возникает вопрос – «Неужели?!».

Неужели я больше никогда не услышу этот голос?!

Неужели никогда не почувствую родной и необходимый как воздух запах?

Неужели никогда не буду ощущать это приятно-шершавое дыхание на своей шее?

Неужели никогда...

Этот вопрос не требует ответа, - он известен, но его нельзя произнести, в него нельзя поверить, это слишком больно, - никаких компромиссов, реальность беспощадна, она не идет на уступки. Ты превращаешься в трехгодовалого ребенка в магазине игрушек – открываешь рот в безмолвном истошном вопле отчаяния, один в целом мире, не понимая, почему не имеешь права получить того, чего так дико желаешь.

«Знаешь, чем жизнь отличается от хуя?! Жизнь жестче»

Существуют женщины, которые готовы пожертвовать собственным счастьем из-за занозы в пальце. Они тебя любят, знают, что будут счастливы с тобой и хотят от тебя детей, но "дорогой, эта заноза в твоем пальце не дает мне покоя. Я думаю нам надо расстаться".

- Эй, детка, что за бред, это всего лишь заноза, тем более я зацепил ее когда вешал полку в ванной, которую ты так долго хотела! Нам нужно всего-то одеколон, булавка и пластырь: пять минут - и никакой занозы!
- Нет, знаешь, все не так просто, жизнь такая сложная стала теперь, из-за этого кусочка дерева, ты стал совсем другим человеком с этой занозой, я так несчастлива.

Может быть ты так несчастлива потому, что хочешь быть такой?

Хах, а не плохое начало романа, да?

Я теперь очень сильно обижен и на октябрь: вместо привычных и остро необходимых снега и солнца, так уютно совмещающихся со снобизмом переходного времени, предательские дождь и пасмурное небо, которые и должны радовать, но только лишь придают и без того настоятельной проблеме жизнестойкости нисколько непреходящее ощущение неожиданного стресса.

Мы живем в огромном мире-супермаркете, довольствуемся вседозволенностью и общедоступностью: стоит только щелкнуть пальцами, как Заведующий Складом Радостей доставит нам нужную порцию счастья, ничего не требуя взамен, записывает на счет. Чем только не удивлял Он публику: выпускал на сцену Пиковую Даму и поил горячим шоколадом в перерывах между ариями райских птичек; идеально уравновесив порывы, всплески и музыкальные вихри в гениальном исполнении оркестра, а мы поглощаем все это в кредит до узкого зрачка, даже не подозревая, как велик процент.

Был, знаю, но не осознал; Мистер Одиночество наигрывает со сцены до боли в затылке знакомую мелодию, я притоптываю в такт ногой. Ну и пусть усталось ломится в дверь, я ей не открою, как не открывал когда-то дверь в свою душу для медленного танца, под призывные вопли оргазма. Мистер Одиночество затягивается поглубже свертком газет с новостями об убийствах и насилии, и я вкушаю осознанно дым, от которого кружится голова. Я в блаженной истоме укрываюсь от страха остаться непонятым холодным оделом, и, в огромной пустой постели, наслаждаюсь картинами прошлого на потолке. Я даже готов заплатить по счету за принесенные убытки, но в кармане пусто - нет больше ни улыбок, ни смеха, ни глупых шуток. Я - на мели.

Я откусил половину гордости и запил надменностью. От такого сочетания вкусов голова поменялась местами с солнцем, и теперь я свечу ярче небесного сияла. Все оборачиваются и показывают на меня пальцем. Я, выкинув из себя грусть и меланхолию, поставив себя перед необходимостью забыть все глупые вещи, которые я сделал, все нелепые слова, что я сказал, все необходимые поступки, что я не совершил, заставляю людей, рядом и далеко, радоваться Жизни. Той самой, что здесь и сейчас. Несмотря ни на что… и ничего, кроме.

Я вернулся, и. Все еще не ложился, потому что не хочу засыпать один. Все еще не ходил в душ, потому что не хочу смывать дорогу. Я вернулся. И?

В Польше был - в Польше не был. В свете этих удручающих сопоставлений, можно привести любопытную статистику, основанную лишь на сугубо субъективных ощущениях: радость от лета в своей массе удивительно недолговечная продукция, и, даже если это кажется чистейшим безумием, депрессия все-таки нужна!

Я сижу в прокуренном кафе на автобусной остановке где-то на границе мира и по старой холостяцкой традиции подписываю открытку самому себе, которую, по возвращении, достану сам же из своего почтового ящика, пытаясь изобразить искреннее удивление: в выбранной мной жизненной позиции есть плюсы; я не одинок, но я один. А пока сквозь дождь с лирикой тонкими проводочками прямо в главную мышцу, снова мчаться не известно куда, пытаясь спастись в слезах незнакомого мне человека, и хорошо бы предложить плечо, но, простите, пусть я выродок и ублюдок, именно сейчас мне так хорошо просто смотреть на то, как ты плачешь.

И дождь, по сути, элементарное, атмосферные осадки, выпадающие из облаков в виде капель воды диаметром от 0,5 до 6—7 мм; так от чего же душа блюет кровью, и хочется дышать глазами, и нелепая давящая Боль, ух, насаживается на нервы крючком за жабры полудохлой рыбы в предсмертной агонии, плачет соплями полусонного лепетания о пощаде металлом по металлу, стеклом в ребро, хотя, всего-лишь, по-сути, капли воды диаметром от 0,5 до 6—7 мм.

Вдруг жизнь ломает пополам и выворачивает наизнанку душу, а повышенная саливация личности требует человека, в которого можно высморкаться. Все равно каждому из нас безобидно насрать на судьбу незнакомца, и никто не в праве обвинять за это совесть, так как она неповинна в грехах миллионов.

- Это ты не мне отвечаешь!

Тебе, родная тебе, кому же, как ни тебе я отвечал столь пошло прозаичным словесным винегретом без уловимого сразу смысла с отвратительным настроением. Не буду просить прощения за свою неправду, так как я был рожден в грехе и вынужден жить под маской бесчувственного циника, голодного до боли и печали других. И я намерен курить много, отравляя организм, и выпивать, не задумываясь, а, приехав домой, буду плакать, стоя на коленях перед телевизором, и молить о пощаде.

Люблю консервировать мысли, черкать на пленке «не проявлять до...» и жить – словно бежать не оглядываясь, как будто бы сегодня – последний! В восторге от Буковски? Так напивайся каждый день так, чтобы на утро ничего не помнить! Впечатлен Кессиди? Садись за руль и мчи в темноте неизвестно куда! Поразил Керуак? Поднимай большой палец вверх на обочине трассы и ночуй на скамейке где-нибудь у конца света. И, да, я знаю теперь, многие мне не верят, осуждают, а некоторые даже ненавидят, но, знаете, чтобы Вы не говорили, я буду слушать Вас улыбаясь, потому что я знаю лучше. Я с собой довольно давно знаком. Слишком давно.

Нестерпимо хочется спастись и скрыться в нормальности: в вечерних новостях и отупляющем шоу вместо липкой барной стойки и вспотевших подмышек, в омлете на завтрак и свежей газете вместо чужой постели и сигареты на голодный желудок, в походах по магазинам с осмысленным списком необходимого на клочке бумаги знакомым почерком вместо семиминутной покупки рубашки ради оправдания того, что тратишь деньги не только на выпивку. Но я не могу, не создан, не умею, и спасусь скорее в следующем в неизвестном направлении поезде, одетый в тряпки, почерневшие от сажи и грязи товарных вагонов и от того, что спишь на земле. А пока, я – человек-локоть, со мной остаются мои вечные «вместо». И черт с ним, наливай!

Шестилетняя Света старательно выводит на мокром листе бумаге огрызком карандаша "Пожалусто идитефтус торону" и корявую стрелочку, указывающую на покосившуюся от времени бседку - спасение для промокших насквозь глупых взрослых. Я вчитываюсь в каждое слово и вижу в этой фразе изречение на латинском, которое может помочь мне сейчас найти истину. Но шестилетняя Света берет свой ледяной ручкой мою, разгоняя рой насекомых-мыслей, и ведет за собой туда, куда указывает ее нелепая табличка.

Все по-мальчишески банально: встречать рассвет на крыше с пивом, сигаретами и писать слезливые сообщения лучшему другу; разница в том, что друг в четырех часовых поясах от тебя, ты уже не мальчишка, а вокруг горы.

Ходили С Человеком Овцой на болото. Большей частью молчали, много курили, а если и заходил о чем разговор, то непременно цитатами из "Сталкера", да простят меня любящие Андрея Арсеньевича; я бездумно целю видоискателем, наверное, из-за дефицита приятных воспоминаний, эдакие искусственные эмоции; пока я орал горлом в небо "Прости!" он сидел рядом и думал о чем-то в сторону, как будто и нет меня вовсе.

Пока ожидание отпуска, сравнимое по ощущениям разве что с ожиданием Нового Года, затягивает до тошноты узел галстука на шее, картины происходящего, в музыкальном сопровождении и со спецэффектами, кажется, возникают сами собой: как будто бы невидимый режиссер из хаоса встреч, знакомств, бесчисленных кафе, бессмысленных прогулок и безыдейных разговоров создает уникальную гармоничную мелодию.

Гуляли; теперь плачу на балконе, докуривая последнюю и цитируя бесконечный твиттер в общем и незнакомую мне волшебную волшебницу из Оренбурга в частности для лета: "Люди могут пить вместе, жить под одной крышей, заниматься любовью, но только совместные занятия идиотизмом указывают на духовную близость". Я, бывший бордер, ныне читающий лекции на заумные темы, но помнящий, как делается Backside 180 Indy Grab, который можно видеть на первой минуте, снова засыпаю один в пустой квартире, кутаясь в холодную, чуть влажную простыню, сейчас и навсегда.

- И что мне теперь делать, папа?
- Ну, я думаю, надо просто продолжать сходить с ума.

Я выбегаю на пыльную улицу Города и иду под землю, чтобы через час оказаться там, где периодически мне выдают конверт с цветными бумажками, на которых написаны цифры. Единица, ноль, ноль, ноль, единица, еще пара нолей. Ужасно, но все мы живем ради цветных бумажек с цифрами. Я сажусь в машину и еще час стою в пробке, чтобы сказать всего два слова на другом конце Метрополиса. Всего два слова: "Первое слово. Пауза. Второе слово". Может эти два слова изменят кому-то жизнь. И опять же, несколько цветных бумажек.

Thomas Edward sad: "We're not trying to be difficult… We're actually trying to communicate but somewhere along the line, we just seemed to piss off a lot of people… What we're doing isn't that radical."

12-6. 04 вышел на улицу и несмотря на то что клубок шерсти в глотке мешал дышать а ниточки сомнений опутавшие его не давали двигаться решил что все-таки будет жить и на завтра запланировал сдвинуться с места пусть даже на миллиметр но с помощью чужой мысли о вонючей пепельнице и испражнениях души он сможет-таки найти свою мечту где-то в водосточных трубах огромного города куда стекаются детские страшные сны и окурки былых времен когда он выходил на улицу и не мешало дышать комком в горле шерстяная боль от того что так и не случилось ему повидаться с бурым медведем из сказки про лунную ночь с водкой за пазухой ну и что пусть я теперь даже немного не в себе все-равно все ровно.

Хотя с другой стороны, в нынешних погодных и, даже скорее, ментальных условиях, когда на улице рядом дутая пуховая куртка и майка на бретельках, простуда - это не так уж плохо: целыми днями я валяюсь на диване в клетчатой фланелевой рубашке поверх горчичного пластыря, пью горячее молоко с водкой (а это почти что "Белый русский"), уничтожаю время посредством любимого Dyson и скупаю самые нелепые майки в он-лайн магазинах всего мира.

Я представляю себе как мы теперь сидим, каждый на своей кухне, курим, запивая горечь обиды уксусом слез и некрепкого чая, смотрим в окно и думаем одинаковое. Плакать в подушку или, - мой вариант, - сто тридцать на красный и кашлем в открытое окно.